Дети — не мигранты

27 августа 2014 Дети — не мигранты

Накануне 1 сентября «Новости Петербурга» побеседовали с заместителем директора Центра молодежных исследований НИУ ВШЭ Гюзель Сабировой и научным сотрудником центра Раисой Акифьевой о том, как чувствуют себя в петербургских школах дети мигрантов. Этой проблеме ученые ВШЭ посвятили специальные исследования.

— Как давно и насколько интенсивно вы занимаетесь исследованием детей мигрантов?

Гюзель Сабирова: Уже шесть лет. У нас был проект, посвященный тому, как дети мигрантов адаптируются к школе, и уже два года мы изучаем их внеучебную активность — их досуг.

— О выходцах из каких стран идет речь?

Г. С.: Мы рассматриваем Среднюю Азию и Кавказ — в основном, Узбекистан, Таджикистан, Киргизстан, Азербайджан.

— В каких школах вы проводите исследования?

Раиса Акифьева: В нашем исследовании мы охватили 28 самых разных школ. Школы, где наблюдается высокая концентрация детей мигрантов. Школы, где большая учебная нагрузка. Школы, попасть в которые можно, только приложив серьезные усилия.

— Как обстоят дела со средним образованием для детей мигрантов?

Г. С.: Важно понимать, что существует сегрегация школ по социально-классовым параметрам. Дети мигрантов, которые приехали в Россию давно, могут учиться в гимназии и быть успешными. Те, кто приехал в страну недавно или обладает меньшими ресурсами, вынуждены довольствоваться обычными районными школами. Вокруг них существует некоторая моральная паника, которая не подтверждается исследованиями. Часто говорят, что школы переполнены мигрантами.

— Это не так?

Р. А.: Даже если брать школы, где концентрируются мигранты, эта концентрация невелика — максимум 15–20 %, и то речь идет лишь о некоторых школах и о классах, где таких детей специально объединяют. Есть такой психологический феномен — люди склонны преувеличивать численность представителей другой социальной группы. Социальные работники и учителя часто приводят завышенные цифры не потому, что хотят исказить картину, а потому, что так воспринимают ситуацию.

Г. С.: Учителя зачастую испытывают с детьми мигрантов сложности из-за проблем с языком. Сейчас эта проблема решается гораздо эффективнее, чем, к примеру, пять лет назад, но она все равно еще велика. Возможно, отсюда и неправильные цифры. К тому же нынешняя атмосфера способствует тому, что люди воспринимают, в первую очередь, различия, а не сходство. В обществе утрачены связи и навыки выстраивания отношений с другими. А школа — это часть общества. Проблема не в школе, а в общей культуре.

— Насколько сложно или, наоборот, легко детям мигрантов адаптироваться к новым социальным реалиям?

Р. А.: У некоторых детей возникает реактивная идентичность. Об этом феномене часто говорят исследователи, которые занимаются мигрантами во Франции. Когда ребенок сталкивается с неприятием, непониманием, он начинает противопоставлять себя принимающему сообществу, дистанцироваться от него, что увеличивает напряженность.

Другая тенденция — ассимиляция: ребенок начинает думать, что он принадлежит принимающему сообществу, например, в нашем случае говорит, что он русский. Бывают случаи, когда ребенок попадает в детский сад или в школу и отказывается от идентификации со своим этническим сообществом, отказывается говорить на своем языке.

— Хорошо ли это для детей?

Г. С.: Это нехороший знак. Возникает ассоциация с советскими временами, с тем, как тогда проходила ассимиляция народов в России. Тогда, например, мордва процентов на 80 была записана как русские. Признавать свою идентичность среди некоторых народов СССР считалось и до сих пор считается стыдным. Это касается в том числе и языка. В советское время даже в Казани в общественном транспорте пассажиры, услышав татарский язык, могли сказать: «Говорите на человеческом языке!» Теперь сами семьи мигрантов невольно воспроизводят эту советскую модель.

— А есть ли какой-то средний вариант между реактивной идентичностью и ассимиляцией?

Р. А.: Есть еще двухвекторная культурная ориентация — гибридная идентичность. Ребенок может воспринимать себя россиянином, но чувствовать связь со своим сообществом. Большинство исследователей сходятся во мнении, что это оптимальный вариант: не теряя связи со своим сообществом, ребенок может пользоваться его ресурсами, получать поддержку, чувствовать контроль. При этом он владеет русским языком, и компания друзей у него смешанная.

— Как относятся к детям мигрантов учителя?

Р. А.: Двояко. Многое зависит от школы. Если учитель уже работает с мигрантами, он менее склонен воспринимать действия детей стереотипно, менее склонен воспринимать наличие мигрантов в классе негативно.

Г. С.: Проблема не в учителях, а в системе среднего образования — учителя перегружены, измотаны, на них накладывается все больше обязательств и по воспитанию, и по отчетности. И этот труд не оплачивается в достойной степени.

И на таком фоне появляются дети, которые воспринимаются как проблемные из-за недостаточного знания языка или общественных ксенофобных настроений. Вообще ксенофобия — очень тонкая проблема. Чем больше о ней говоришь, тем быстрее она увеличивается. Когда мы говорим, что общество ксенофобно, мы закрепляем это определение, и ситуация усугубляется.

— Делается ли что-то для преодоления этой проблемы?

Г. С.: Уже давно существует программа толерантности, в рамках которой есть курсы повышения квалификации для учителей. Акцент там делается на преодолении дискриминирующего ксенофобного языка. Учителя при этом становятся к нему более чувствительными. Взять хотя бы само слово «мигранты». Мы в своих исследованиях пока никак не можем найти ему замены. «Дети мигрантов» звучит грубо. В школе это слово почти не употребляется, там детей называют «инофонами». Но это тоже дискриминирующее слово — похоже на слово «инопланетянин». Слишком много усилий направлено на язык, слишком мало — на решение практических проблем. А решить их можно только сменой концепции образования, формированием инклюзивного образования.

— Какие культурные установки транслируются детям мигрантов в школе?

Г. С.: Модель формирования петербургской идентичности — она, конечно, шовинистическая и эксклюзионистская. Конечно, эта программа направлена на интеграцию, но она действует — наверное, помимо воли своих создателей — в противоположном ключе. Насаждается, что петербургская культура — это культура большого города с большими традициями, что люди, приезжающие сюда и живущие здесь, должны быть достойны звания петербуржцев. Это формирует границы между коренными жителями и теми, кто приехал сюда недавно. Сами петербуржцы — группа очень разнородная по своему культурному уровню, уровню досуга, предпочтениям и так далее.

— Как разрушить это противопоставление своих и чужих?

Г. С.: В идеале нужно перестать акцентировать внимание на детях мигрантов, перестать выделять их в отдельную группу. Мигрантов у нас часто представляют как некую однородную массу, не учитывая, что среди них есть высокообразованные люди с большими ресурсами. Водораздел проходит не между мигрантами и немигрантами, а между разными социальными группами. Реально проблемная группа населения другая — это дети, которые не посещают школу.

— Это сравнительно новая группа?

Р. А.: Еще несколько лет назад ее не было, поскольку был упрощенный механизм зачисления в школы. Сейчас требуется много документов, денег на получение этих документов и времени, а это очень важный ресурс для мигрантов, которые приехали сюда на заработки. Мигранты могут быть и просто не проинформированы о том, как устроить ребенка в школу, — некоторые из них предпринимали не одну попытку сделать это, а потом просто закрывали ребенка дома, где он присматривал за младшими детьми и помогал по хозяйству. Численность таких детей трудно оценить, но она, очевидно, растет. Однако здесь важно избежать стереотипов, не демонизировать такие семьи.

— А как строится досуг детей?

Р. А.: Если ребенок пошел в школу, мы предполагаем, что его досуг будет не сильно отличаться от досуга других детей.

— Пользуются ли популярностью кружки?

Г. С.: Дети мигрантов не часто попадают в государственную систему кружков. Почему? Одна из гипотез: такая среда не инклюзивна и труднодоступна — кто будет водить ребенка дважды в неделю в четыре часа дня, к примеру, в Аничков дворец? Это опять-таки касается не только детей мигрантов, но и детей из других малообеспеченных семей. Дети мигрантов больше концентрируются в частных кружках и сообществах. Ну а если все-таки попадают в дома и дворцы творчества, то мальчики, как правило, занимаются борьбой, а девочки — танцами. Вообще наличие в городе подростковых клубов — огромный плюс. Сейчас их снова стали развивать, и это здорово. Иногда они становятся открытым пространством для общения и интеграции.

— Можно ли оценить, как много мигрантов планируют вернуться на родину вместе с детьми?

Г. С.: Мигранты не знают своего будущего — в силу малых ресурсов, меняющихся законов, меняющихся реалий. Но если они обзавелись семьей, они уже как минимум два года тут живут.

Р. А.: В интервью они говорят, что приехали сюда на заработки, а потом появился один ребенок, второй ребенок. Они хотят вернуться, но это желание тянется десятилетиями. Основная цель для многих родителей — обучить ребенка в школе русскому языку, который воспринимается как универсальный. Он очень востребован и у них на родине, куда они могут со временем вернуться. Образование детей — это ресурс на будущее. Один наш респондент сказал в интервью, что вернется, как только даст ребенку образование. Но его ребенок только пошел в первый класс, а значит, этот план простирается на десятилетия. Чаще всего, мигранты придерживаются одновременно двух стратегий: строят на родине дом, а здесь пытаются получить гражданство. Можно прогнозировать, что, если маленький ребенок считает себя русским, он не захочет потом уехать на родину своих родителей.

  • Беседовала Нина Фрейман

Добавьте комментарий

:
(покажите другой код)
Введите код с изображения
: