Диагноз: блокада

22 января 2014 Диагноз: блокада

Называя страшное число умерших в годы блокады, мы зачастую забываем о том, что смертей могло быть в осажденном городе гораздо больше — если бы не ленинградские врачи…

«Я, сыночек, работаю сейчас по новой специальности — терапевтом… Если бы ты только знал, какие ужасные картины приходится наблюдать! Это не люди, это скелеты, обтянутые сухой, ужасного цвета кожей. Сознание у них неясное, какая-то тупость и придурковатость. И полное отсутствие сил». Это строчки из дневника врача Клавдии Наумовны. Ее фамилия неизвестна, а ее дневник, написанный в форме писем к сыну, чудом сохранился. Не так давно его нашла петербурженка Алла Харченко. Документ это поистине уникальный. Благодаря ему мы можем взглянуть на жителей блокадного Ленинграда глазами врачей. Некоторым из них, например эпидемиологам, приходилось обслуживать по 3–4 тысячи человек. Причем если в мирное время они занимались лечением, то в годы блокады — просто спасали людей.

Голод

Сегодня кажется невероятным, что в городе, где практически не было еды, воды и электричества, медицинские учреждения не просто работали, а работали организованно и четко, хоть и совершенно иначе, чем в мирное время. Именно благодаря этому врачам удавалось возвращать к жизни тысячи людей, которые казались обреченными. Единственный враг, перед которыми они оставались бессильны, — голод.

Во все больницы, клиники и НИИ блокадного Ленинграда поступали пациенты с алиментарной дистрофией. Если в ноябре 1941 года от нее страдало 20 процентов от общего числа больных, то в 1942-м — уже 80 процентов всех ленинградцев. Именно дистрофия погубила больше миллиона жителей блокадного города. «Итак, ленинградцы имеют основную триаду: холод, голод и темноту… И можно еще добавить: и грязь, и вшей, и болезни, и смерть. Люди мрут как мухи. От истощения», — читаем в дневнике врача.

Многие медики и сами были истощены, хоть и питались порой лучше своих пациентов.

«Мы, детка, питаемся в госпитале, и наш рацион примерно такой. Утром немножечко черных макарон, кусочек сахара и 50 г хлеба. В обед — суп (часто очень плохой) и на второе — либо снова немножко черных макарон, либо каша, иногда кусочек копченой колбасы, мяса и 100 г хлеба. А в ужин снова макароны или каша и 100 г хлеба. Есть чай, но сахару не дают. Скромный рацион, как видишь, но роскошный по сравнению с тем, как едят в городе…», — узнаем мы из дневниковой записи Клавдии Наумовны, сделанной в декабре 1941‑го. Примерно через месяц она напишет: «Сегодняшнее меню: в завтрак — немножко жидкой гречневой каши без жира, чаю не было (нет воды), в обед — суп из каких-то зеленых листьев без жиринки. Какого вкуса, не знаю, не пробовала. На второе — гороховая каша. Ужин: жидкая перловая каша. На день — 300 г хлеба, очень плохого. Очень скучное меню, не правда ли?..»

Болезни на военном положении

Хирургам, фтизиатрам, отоларингологам, окулистам приходилось работать терапевтами, заниматься людьми с самыми разными диагнозами.

В экстремальных условиях менялись болезни, и реакция на них человеческого организма менялась порой до неузнаваемости.

«Мирные болезни» практически отступили — аппендицит, холецистит, язвенную болезнь желудка, ревматизм, малярию врачи диагностировали редко. Реже, чем обычно, встречались инфаркт миокарда, сахарный диабет, базедова болезнь, ревматизм. Но радоваться этому не приходилось. Медики практически вслепую воевали с болезнями, с которыми не имели дела в мирное время: цингой, скорбутом, всевозможными видами авитаминозов, обширными некрозами кожи, язвами конечностей. Добавьте к этому туберкулез, инфекции (сыпной тиф, дизентерия, инфекционный гепатит), психические заболевания. В одном только 42‑м году в психоневрологические диспансеры поступило 54203 пациентов с психололгическими нарушениями, в психиатрических больницах находилось на лечении 7500 человек.

Проводить лабораторные исследования было крайне трудно. Тем не менее медики блокадного Ленинграда не только лечили пациентов, но и занимались наукой — был образован городской Ученый совет, а при нем — комитеты по изучению алиментарной дистрофии, авитаминозов, гипертонической болезни, аменореи. Уже летом 1942 года возобновилась работа большинства научных медицинских обществ.

Раны телесные, и не только

Бомбежки приводили к осколочным ранениям. От бомбардировок за время блокады пострадало 50529 человек — 16747 были убиты, а 33728 ранены. Поскольку на заводах стали работать подростки и дети, выросло число производственных травм. Бытовых травм тоже стало значительно больше.

Опаснее всего был труд врачей на подступах к Ленинграду, где горожане возводили оборонительные укрепления. Там действовали санитарные части и посты. Каждый такой пост во главе с санитарной дружинницей был рассчитан на обслуживание 200–300 трудармейцев, пост с медицинской сестрой — на 500–600, врачебный медицинский пункт — на 1500–2100 человек. Один санитарный врач принимал до 3–4 тысяч пациентов. Врачам санчастей приходилось работать прямо на линии огня.

Впрочем, и те, кто трудился вдали от линии фронта, не были в безопасности. За время блокады вражеская артиллерия и авиация совершили на городские медицинские учреждения 146 налетов. Почти в пять раз чаще фашистская армия атаковала военные госпитали. Всего врагу удалось уничтожить 37 тысяч больничных коек. Быт уцелевших больниц превратился в ад.

Вот что пишет Клавдия Наумовна в январе 1942 года: «Больных у меня около ста человек, все истощенные, голодные, злые. Всего мало: и еды, и белья, и даже воды. И только вшей много. Теперь очень часто и подолгу нет воды, нет света. А больные не перестают требовать «добавочки»: чаю, соли, воды, одеял, тепла и так далее. И так все это надоело, что сказать не могу. Кажется, поставь им достаточно еды и питья — и никакого доктора им не нужно, поправятся в два счета….»

Меньше чем через месяц — другие страшные строчки: «Никто ни о чем другом не думает и не говорит, как только о еде и смерти. Кстати, с последней сдружились, она не производит обычного впечатления. Сестра в госпитале приходит и говорит: «Как бы мне отпроситься, у меня умерли бабушка, дедушка и сестрица». Потом приехала с кладбища и рассказывает, какие теперь похороны: «Все кладбище уставлено штабелями голых покойников, мы и своих положили».

Жизнь после смертей

Прорыв блокады облегчил работу врачей, но работы этой все равно было очень и очень много. Здоровье большинства ленинградцев было серьезно подорвано, у них стали проявляться новые болезни, с которыми истощенному организму было трудно бороться, в том числе болезни нервной системы. В 1946 году сотрудник Ленинградского научно-исследовательского института гигиены труда и профзаболеваний И. Г. Липкович писал: «Как только фашизм был разгромлен, импульс, тормозящий проявления патологических нарушений со стороны нервной системы, исчез, и у части населения организм реагировал тяжелой реакцией нервной системы. То, что накапливалось исподволь <…> и незаметно в течение длительного периода, проявилось после победы».

И все же снятие блокады и для врачей, и для их пациентов, означало возможность вырваться из кромешного ада, в котором они находились 900 дней.

Запись в дневнике Клавдии Наумовны, сделанная ею 23 ноября 1942 года, подводит итог самого страшного периода блокады: «Почти год назад я писала, что, если через две недели блокада кончится, будет не так много жертв, но если это протянется два месяца, то это будет страшно. И вот прошел почти год. Но это действительно было страшно. Как можно было продолжать работать и жить при этом потоке смерти и ужаса? А вот работали же…

Я помню, какое было счастье, когда больным стали выдавать дополнительный паек № 1 и № 2. Это был кусочек шоколада, омлет, кофе и еще что-то. Как постепенно эти живые мертвецы стали оживать. Но очень большие мужчины все-таки умирали. А некоторые умирали по собственной глупости — все продавали. Умер у меня один повар. У него на все была установлена такса: каша — 30 рублей, кусочек шоколада — 25 рублей и так далее. А когда он умер, у него под подушкой нашли 1600 рублей и не знали даже, куда их отослать…»

Конечно, в жизни сотрудников блокадных больниц было место не только подвигу. И все же подвигов этих было удивительно много. Иначе записи в дневнике блокадного врача Клавдии Наумовны не закончились бы такими строчками: «Снова канун Нового года. По-прежнему Ленинград в блокаде. Все по-прежнему, но все по-другому. В прошлом году было холодно, темно и очень голодно. А сегодня светло, тепло и сытно. И кроме того, в прошлом году не было никаких надежд на свидание с сыном, а теперь есть, и довольно реальные. Так что все к лучшему в этом лучшем из миров, а вернее, в этом чудном и чистом теперь Ленинграде… Итак, за новый, хороший победный год!.. Все. Скоро Лесик из моих рук получит мой дневник».

  • Подготовила Нина Фрейман

Добавьте комментарий

:
(покажите другой код)
Введите код с изображения
: