Мнения Александра Гениса

7 сентября 2011 Мнения Александра Гениса

Александр Генис в особом представлении не нуждается. Главная особенность произведений этого знаменитого писателя и культуролога — уникальное сочетание легкости и глубины. Его тексты не бывают скучными, отсюда их популярность. Впрочем, Александр Генис не только пишет, но и говорит интересно, в чем несложно убедиться, если послушать, например, его передачи на Радио «Свобода», ну или побеседовать с ним лично, что удалось «НП».


— Александр Александрович, вы давно не были в Петербурге?
— Да, я не был здесь в XXI веке. Последний раз приезжал сюда в 99‑м году.
— Впечатления уже есть?
— Есть. На мой взгляд, ничего не изменилось. Думал, что изменится очень много, потому что 300‑летие Петербурга, как все говорили, кардинально преобразит город. Я видел, каким был Рим, например, когда там отмечали 2000 лет христианства. Таким благообразным и красивым я никогда не видел его раньше. Но здесь ничего подобного не произошло. Петербург остался самим собой, и, что, может быть, только к лучшему. В этом есть какая-то прелесть Петербурга, который всегда был немножко затхлым. Таким я его и люблю.
— Ваш приезд связан с довлатовским юбилеем?
— Да, мой старый товарищ пригласил меня отметить этот юбилей. Буду принимать участие во всех мероприятиях довлатовской недели.
— В своей знаменитой книге «Довлатов и окрестности» вы пишете, что Довлатов умел отсекать все лишнее и тем самым создавать яркие, очень точные образы. На ваш взгляд, сегодня кто-то из современных авторов работает в похожей манере?
— Мне кажется, что Довлатов создал сам себе стиль, который кажется простым и ясным, а на самом деле является неповторимым. В этом заключается уникальность Довлатова. Он тщательно скрыл все свое мастерство, в отличие от писателей, которые свое мастерство демонстрируют. Поэтому Довлатов неподражаем.
По Довлатову сейчас пишут многие. Будучи членом жюри довлатовской премии, я прочитал определенное количество книг, написанных «под Довлатова». И была очень хорошо заметна разница между оригиналом и копией. Там, где у Довлатова мастерство, у них — небрежность, где у Довлатова юмор, у них — смешки, там, где у Довлатова характер, у них — поза.
Гротескным карандашом он рисовал характерные черты, из-за которых человек оставался на бумаге навсегда. Есть у него в одном рассказе такое описание: «Она коротко стриглась, боялась грузин и любила прозу Цветаевой». И вы уже можете представить эту женщину и даже жениться на ней.
Довлатов на самом деле не столько писал, сколько слушал. Он умудрялся услышать то, что проговаривается, а не говорится. И в этом отношении его связь с русским языком была очень интимной. Об этом свидетельствует и мой опыт работы с ним в газете. Дело в том, что Довлатов никогда не критиковал содержание, он говорил только о языке. И, меняя язык, он менял суть. Потому что на самом деле язык меняет не идеологию, а способ отношения.
— Десять лет назад в литературе было все более-менее понятно — Сорокин, Пелевин считались лидерами, самыми яркими фигурами. А что изменилось сейчас, на ваш взгляд? Можно ли считать такими же яркими фигурами сегодняшних фаворитов?
— Вы знаете, критика, с моей точки зрения, — занятие для молодых. Когда я был молодым, я очень любил критику, но с тех пор мало читаю современных писателей и уж точно никого не браню. Поэтому Сорокин, Пелевин, Толстая, по-моему, так и остались самыми яркими фигурами.
— В «Довлатов и окрестности» вы пишете о так называемых советских чудаках. На ваш взгляд, что с ними стало потом и существует ли сейчас этот сегмент?
— Вы знаете, я думаю, этот сегмент отчасти вымер, оголодав, отчасти видоизменился, причем самым неожиданным образом, как и вся страна.
Кстати, интересно, как их называть — чудаками или чудиками? У Василия Шукшина были именно чудики. Он их считал самыми интересными людьми в России, и мы любим Шукшина за то, что он создал галерею таких образов.
Что произошло с ними? Понимаете, в молодости все мы были такими чудаками, потому что, с одной стороны, мы нигде не работали, а с другой — мы как-то существовали. Эта богема, к которой принадлежала вся художественная интеллигенция, как раз состояла из таких чудаков.
Что с ними произошло после всех переворотов, трудно сказать, но, я думаю, такие чудики все еще есть. Их искать надо в других местах.
Кстати, обаяние и Сорокина, и Пелевина зиждется на том, что они находят самые странные и подчас дикие образы. В этом гротеске и курьезе появляется то, что мне нравится в их прозе. Она не могла быть написана нигде, кроме как в России.
— На ваш взгляд, как литература меняется под воздействием интернета?
— Вы знаете, я очень внимательно следил за появлением интернета. У меня компьютер с 1987 года.
Интернет стал всеобъемлющим, и он, без сомнения, меняет характер информации, меняет ее способ восприятия. Как это повлияет на литературу? Я не знаю. Литературу меняет личность, а интернет меняет скорее способ ее воспроизводства.
Сегодня, с одной стороны, попасть в литературу стало проще, с другой — сложнее. Чем больше мусора, тем сложнее найти хорошее. В этом отношении интернет мучителен. И это, кстати, оправдывает существование журналов и издательств. Они выполняют функцию некоего фильтра.
Но, по-моему... Бродский говорил, что самый важный институт критики — когда уважаемые люди кого-то советуют. Коловорот общения по-прежнему определяет главное.
Где-то там, в атмосфере, происходит выявление того, что интересно. Это происходит само собой, и интернет ничего не меняет.
— Раньше толстые журналы были своеобразными маяками в мире литературы. На ваш взгляд, они выполняют эту функцию сегодня?
— Я не хочу никого обидеть, но, по-моему, нет. Критерии, которыми руководствуются толстые журналы, не связаны ни с качеством произведения, ни с его содержанием, ни с его достоинствами. Это какая-то критическая вселенная, в которой существуют свои кумиры, свои премии. Книги, которые толстые журналы любят и хвалят, существуют только в этой вселенной.
Другая литература, как, например, Сорокин или Пелевин, очень редко получали премии. Тем не менее их все знают и читают. А есть другая литература, которая получает премии. Она существует для себя, а не для чтения.
— Вы пишете о самых разных вещах: литература, кулинария и даже велосипеды. Чем вы руководствуетесь, когда выбираете тему?
— Однажды Гете спросили о том, как он выбирает темы для своих сочинений, и он ответил: «Мне их диктует сегодняшний день». И надо сказать, что в этом нет особой хитрости.
Вот возьмите, например, поэта. О чем пишет поэт? Он пишет о том, что видит. Эссеистика, на мой взгляд, ближе всего к поэзии. И то и другое — вид нон-фикшн. «Я помню чудное мгновение» — это же нон-фикшн.
Как и поэзия, эссе не требует оправдания. Оно оправдывает само себя. Ведь поэт не может писать только о любви или о садоводстве. Он пишет о том, что сегодня произвело на него впечатление. Эссе, как и поэзия, — это документальная фотография лирического переживания.
Для меня главное в эссе — это слова, смысл и юмор. И еще — краткость. Интенсивный текст не может быть длинным. Лучше написать плотнее и заставить читателя перечитать себя, чем надоесть ему.
Эссе — это, с одной стороны, естественная форма выражения, а с другой — самый простой и самый сложный жанр. Так и должно быть. Стихи, как говорил Бродский, равно близки и троглодиту, и профессору. Это можно сказать и про эссе.
— Над чем вы сейчас работаете? Есть ли в планах новая книга?
— Я веду рубрику «Уроки чтения» в «Новой газете», и я всегда хотел, чтобы это была моя последняя книжка. Потому что там я отражаю самый интимный опыт моей жизни — опыт чтения.
Когда эта книга появится — не знаю, но уж точно не скоро.

  • Беседовал Борис Судаков

Добавьте комментарий

:
(покажите другой код)
Введите код с изображения
: